Дикая охота

I

Когда рождал мироздание из жертв бесконечных вселенной,
Тот, кто родился первым изо льда и искр нетленных.
Когда Создатель-кузнец ковал в недрах великих,
Тех, кто Богами после, предстал в мирах многоликих.

Когда среди тьмы и прохлады в пучинах бескрайнего моря,
Ударом в небесный бубен были початы предгорья;
Были созданы горы, холмы и бескрайние степи,
Круг утвердился долгий, и побежали реки.

Когда во младенчестве мира, Имир скучал во вселенной,
Аудумла питалась камнями, пасясь на угодьях нетленных,
Имир питал своё тело, рождённое инеем хладным,
Возрос он средь вод мирозданья и был мирозданью отрадным.

Где камни лизала корова на пастбищах инистых чтобы
Питать великана Имира, родившегося в сугробах,
Малую высекла искру, питая себя хладным камнем,
И Бури вырос из искры – всех тайн глубочайшая тайна.

От Бури Бор народился, тот, кто богов родитель,
Тот, кто пламенем стал – хладным снегам укротитель.
Один, Вили и Ве рождены были Бором могучим,
Имира в жертву вселенной они приносили над кручей.

Из тела его сотворили весь мир, что наполнен жизнью,
И ось между всем утвердили, вбив в основания клинья.
Мир серединный родили и времена в нём создали,
Оплот этот срединный в правление людям отдали.

Мир укрепили водою и четырьмя сторонами,
Змея водою укрыли и скрыли его под волнами.
Карлики-цверги стали хранить четыре пространства,
Нордри, Аустри и Судри, Вестри – четыре царства.

Ясенем – древом могучим, пронзили небо и землю,
Три корня Ясень крепили и крона, которой я внемлю –
Взмывала превыше небесных чертогов великих творений,
Питали высокие земли две пары волшебных оленей.

Белка по древу скиталась от кроны до темного корня
От солнечного орла до змея в глубинах исподних.
Ясень такие страсти терпит, что людям не снились,
Олень его объедает, Нидхегг терзает снизу.

II

Девять великих чертогов древо объединило
И твердью миров этих стала, древа сего сердцевина.
В самом низу утвердился Хельфхейм – оболочка покоя,
Мир, что жизнь, забирая, рождает снова собою.

Великая Хель – молодица, желанная дева для многих,
Но всё же страх напускает её истинный облик на многих.
С одной стороны она дева, с другой – старуха косая –
Труп, осквернённый веками – смерть на отроков злая.

Там, где лишь блеск сталактитов в оплотах подземных чертогов,
Рождён Свартальфхейм чудесный – царство призрачных гномов.
От корня гномьего царства растёт мир людей – светлый Мидгард –
Средина всего мирозданья – исток человеческой силы.

Над Мидгардом расположен Альфхейм среди белого света,
Где мудрые Альбы блуждают, где царство вечного лета.
Ещё есть иные пространства на древе с могучей корою,
Его знают боги и вёльвы, блуждая по древу порою.

Великое место туманов – иллюзий людских беспокойных,
Зовётся ещё один мир, в ряду среди ветвьев покойных.
Его Нифельхейм нарекают, те, кому тропы открыты,
Те, кто миры прозревают, чьи мысли мудростью виты.

Обитель огня – царство страсти – зовётся ещё одно место,
Где турсы блуждают лугами, и сила растёт повсеместно.
Ему Муспельхейм имя стало, многих то место древнее,
Сила его созидает, но рушить ему, то вернее.

А там, где рождают побеги, колосья, где златом налиты,
Где силы в плодовом цветеньи, и жизнь по долинам разлита,
Живут вековечные ваны, боги славянских угодий,
Они породители жизни, полей и лугов плодородных.

Так древних народов преданья, что жили рождённым полями,
Чьё имя в древних легендах, рождёно от славы – славяне,
К Богам прибегали исконе, что Ванахейм населяли,
Богам тем принадлежали, полей и лугов светлых дали.

А рядом обитель гигантов, рождённых до мира начала,
Земля их лишь горы и пустошь, а небо им покрывалом.
Его Йотунхейм называют, то место, что дом исполинов,
Блуждают они одиноко, взращённые сталью и силой.

Чертогов пречистых высоты, в стоглавых Ясеня кронах,
То Асгард в Вальхаллу уходит, где асы блуждают на склонах.
Он выше миров всех и долов, превыше дорог поднебесных,
Нет сирости в Асгарде светлом, там лишь веселье и песни.

Эйнхерии – Одина дети, избранники среди смертных,
На берегах светлых Тунда в пирах и сражениях вечных.
Олень Эйктюрмир с козою, чьё имя Хейдрун изначально,
На крыше Вальхаллы чертогов, Ясеня крону съедают.

III

Когда я родился, то прежде, чем грудь материнскую принял,
Увидел я Биврест чудесный – радужный мост в вечных ливнях.
От Мидгарда облачных вершей, до Асгарда, через просторы,
По радуге смог бы подняться, сквозь ливни, туманы и горы.

Увидеть просторы и дали, и кроны молочной разливы,
Вальхаллы великие стены и Тунда ночного приливы.
Но мал был тогда я, и слабость, к груди материнской прижала,
И с молоком материнским память меня покидала.

Вкушал я его и, слабея, мой дух укрывался сетями,
Подрос, и как в шкурах дракона, мой ум приковался цепями.
Я видел лишь то, что в округе, лежало Мидгард покрывая,
И помнил лишь мать и отца, богов светлоликих не зная.

Глаза мои стали слепыми, и уши, как слышать не знали,
Сердце сильнее билось, но кровь только тело питала.
Дыхание сил не имело, а чрево питалось лишь мясом,
Рождение мира забылось, душа зачерствела вся разом.

Так, словно в кольчуге тяжёлой, тленом мирским укрылся,
Тиной покрылся зелёной, а ум в тщетных думах забылся.
Искал пропитание в мире и жил, как и все, среди ряски,
Блуждал и, не зная отрады, внимал человеческим сказкам.

Подрос средь людей, вырос гордым, таким, как бывают слепые,
Ступал горделиво и твёрдо, не видел ни счастья, ни дива.
Боролся за право назваться, по имени воинов великих,
Драконовы шкуры мне впору были тогда, но безлики.

Но вот, когда стал на год старше, а после ещё на десяток,
Мне стали драконовы шкуры малы, а мир стал не сладок.
Трещала железная сбруя и чешуя заскрипела,
По швам расходилась шкура и в жилах кровь закипела.

Душа, извиваясь, скулила, молила, пощады просивши,
Ум древность саму вспоминая, старел, ещё не поживши.
Девятая шкура открыла, мрачные, хладные склепы,
И высекли Норны плетями, моё безобразное тело.

Первая, Урд, жгла мне кожу, секла меня нитью своею,
Вторая, Верданди тоже, хлестала, меня не жалея.
Последняя, Скульд, лишь мгновенье, сомнениям волю дала,
Но после больше других, моё тело плетью секла.

Цверги сошлись на погибель, вороны, волки кругами,
Ходили вокруг моей плоти, а Норны её жгли плетями.
Как девы закончили дело, цверги порвали мне члены,
Волки да вороны ели и жилы, и мясо, и вены.

После все кости достали, их обглодали до бела,
И бросили в пустоши древней, где скалы печальны и серы.
Девять ночей бесконечных, длиною равные веку,
Девять дней одиноких, что не пережить человеку.

Лежали они, распекаясь, на солнце в прах рассыпаясь,
Ветра уносили их в море, а после назад возвращали.
Луна холодила их светом, земля поучала их болью,
Сознание человека уходило всё дальше по взморью.

Сыпались знания мира, погибель пришла и для веры,
Надежды разрушились вскоре и с болью ушли в пещеры.
На черепе белом чеканил, зорь повелитель из меди,
Ставы скоблил инструментом, которым был северный ветер.

Череп опал, рассыпаясь, мозг был из черепа вынут,
Один пришёл любоваться, как человек может сгинуть.
Глаз его блеском зарницы, рвал остатки сознания,
Но из последней силы, ум мой искал оправданья.

Он вынул его будто жало, и бросил по ветру, как мусор,
И оправдание стало, не больше, чем мошкой и гнусом.
А после в кузнечном горниле, душу мою долго плавил,
И через тысячи жизней, она из руды стала лавой.

А после ковал долго тело, скреплял железом суставы,
И кости серебряной сбруей жил молодецких оправил.
И мясо, и плоть правил долго, калил между жаром и льдами,
Кожу из ветра и солнца сплетал, как плетут жемчугами.

А после в глазницы пустые, всевидящих глаз вставил бремя,
Пути вселенной отныне, открыты им стали как время.
И уши всеслышащим дивом, на место встали нетленно,
Им нету преграды отныне – всё слышат они во вселенной.

А вместо рта стала полость, где жало змеиное бьётся,
Шипит заклинаниям вторя, и каждое ветром несётся.
Пронзает тугое пространство и рвёт мира плоть словно ткани,
Всё знает, всё ведает в мире, могуче льётся преданьем.

И первая пища, что выпил, как телу с душой утешенье,
Поэзии мёд – сладкой негой, укрыл, научая смиренью.
И спев свою первую песню – громами она прогремела –
Поднялся по радуге в небо, увидел Вальхаллы пределы.

И вспомнил, что было в начале, и вспомнил пути и дороги,
Проторенные Богами, увидел и Тунды пороги.
Увидел деяния Хели, постиг Норн незримые ткани,
Которые нитями века, они год от года сплетали.

IV

Тот, кто рождён для магии, шлифует строку за строкою –
Заклинание за заклинанием, льющихся алой рекою.
Рождённый под посохом Одина из придорожной пыли,
Слышит – бьёт ворон крылами, и волки вдали завыли.

Видит зарницы небесные, земными хлябями странствует,
Руны, сплавляя в горниле, над формами сирыми властвует.
Белой совой среди нечисти, пронзает дороги и пристаны,
Старостью прикрывается, танцуя в объятиях истины.

Он видит всадника мрачного и стаю волков в косу свитую,
Он знает, как ворон прокаркает, начнётся охота дикая.
Бежит река! Может, видится? Темнеют овраги тёмные!
А за холмами и весями, стражи стоят огромные!

Не пустят прохожего путника, не пустят зеваку ослепшего,
Лишь маг своим медным посохом, откроет врата в мир прошедшего.
Коснувшись горнила печального, где души куются под молотом,
Узнает исток изначального – душа его станет золотом.

Поэзии мёд льётся ливнями и старой рекой утешается,
В устах одинокого странника, видениями преломляется.
Взрывается новыми темами – громами Тором рождёнными,
А иногда так бывает, льётся слезами солёными.

Я вижу, скитаясь дорогами, ведущими к вечным чертогам,
Как всадник седлает коня, готовясь нестись по дорогам.
Он тёмным, печальным скитальцем, вбивает пыль в твердь дороги,
Единственный глаз его светит, а рядом бегут стаей волки.

И ворон – плеча продолженье – сидит, нахохлившись хмуро,
И посох его лунным светом, выводит бессмертные руны.
Приблизившись к скальду на камне, сидящему долгие годы,
Он требует песни и сказа, про Мидгарда древние роды.

И скальд начинает заклятьем, и рвёт ткань миров пред собою,
Пространство стремиться потоком и время стекает рекою.
И слушает долгую песнь, тот всадник, в седле восседая,
И вечность проходит мгновеньем, а всадник по древу стекает.

И мыслью своей вторит песне и слышит её знаменье,
И подпевает печально, о Мидгарда родах песне.
«Не будет битвы великой, – послушав, уста отверзает, –
Валькирии не соберут, урожай, что лишь кровь порождает.

Не станет великой сечи, где болью сердца будут полны,
Где матери чад потеряют, где кровью наполняться волны,
Где страсть и тоска станут равны, где братья сойдутся с мечами,
Где пустоши устланы станут, могучих воинов костями.

Ты, скальд, рассказал мне о родах, что Мидгард святой населяют,
Где вместе со злобой и болью, любовь и покой процветают.
Где мать нежно любит младенца, а женщина любит мужчину,
Где музыка, что я создал, звучит словно дар, здесь доныне.

Где рядом с борьбою и властью, которые полны печали,
Живут Вальхаллы сказанья, и песни здесь льются ручьями.
Пусть ваны здесь правят рожденьем и урожаи обильны,
Мужчин пусть здесь женщины любят, а женщин лелеют мужчины.

Лишь мага слова и сказанья – скальда великого мудрость,
От мира отвергли погибель, за слабость людскую и глупость.
Но знай, скальд великий и дивный, друг Альбам и Цвергам отрада,
Что я отойду лишь на время и уведу рати смрада.

Но знай, если будет как прежде, и сын об отце забывая,
За меч будет браться, ничтожный, право на власть соиская.
Знай, если мать вашу землю, топтать будут в битвах копыта,
А травы, деревья и камни, будут кровью политы.

Тогда я приду, знай же это, и рати со мною Вальхаллы,
Мы битвой накроем землю и лязгом наполним стали.
И если у вас уваженья, любви к своим землям не будут,
Тогда мы накроем болью, прервём и погубим судьбы.

И будет охота дикой, и будет раздолье мраку,
И каждого из человеков, мы погоним в великую драку.
И Хель полна будет снова, Вальхалла героев примет,
Бойтесь дикой охоты, не мало в погибели сгинет».

Я помню холод великий, из глаза древнего Бога,
Я знаю, что правдой полон, его голос и звук его рога.
Я помню волков у крупа, огромных, рычащих хмуро,
Я ворона этого помню – он рвал мою плоть на шкуры.

Я помню, когда лишь кости, мои средь камней валялись,
Ковал меня одноглазый, чтоб к магу стихии склонялись.
Чтоб ветер был слухом мага, чтоб свет, был зрением вещим,
А руны на черепе белом, были злодеям зловещи.

«Я помню тебя, – говорю я – я знаю твои веленья,
Да, будет так, коли скажешь, исполню твои повеленья.
Скажу и чадам Мидгарда, о том, что земля наша матерь,
Должна наполняться любовью и не твориться сталью.

Скажу, коль тебе угодно, коль должно услышать смертным,
О рунах древних и боли, которая только крепнет.
Потребую, чтобы люди, последовав воле Вышних,
Мечи закопали в землю, устроили праздник пышный.

В леса, чтоб отправились люди, пахали, чтоб землю плугом,
К ней прикасались чаще, и чтоб обращались к духам.
Чтоб не стремились к власти, к богатствам, чтоб в мудрость прозрели,
Ведь золота блеск не скрасит дорогу к погибельной Хели».

V

Пошёл я в люди, чтоб ведать, о том, что поведал мне странник,
Прошёл все дороги в мире, но стал средь людей лишь изгнанник.
Они не внемлют сказаньям, истории древней не слышат,
Страдают слепцы и не знают, что знает о них всё Вышний.

И страшно, о, как будет страшно, когда от деяний их смрадных,
Придут на твердь земли рати, с неба падут хладным градом.
И будет великая сеча, и будет рекою кровь литься,
Лишь маг останется после, чтоб Одину поклониться.

Собрать, чтобы косточки храбрых и сильных без меры воинов,
Мечи, чтобы в кузнице тесной, перековать достойно.
Плуги делать и верши, дома великие строить,
Лесам и горам поклониться, зачать этот мир из достойных.

Молиться Богам у дуба, пропеть святые сказанья,
Пахать, а после засеять, чтоб был всем урок в назиданье.
Чтоб леса и гор светлым духам, богам приносили требы,
Чтоб люди знали, что в мире, не мы одни видим небо.

Я был до начала творенья, я помню, как Боги встали,
Имира холодные руки, меня много зим качали.
Я помню, но что же такое, люди не знают воли,
Люди не знают веры и стонут от тяжкой боли.

Не слышат напевов древних, лишь власть у людей в почёте,
А Вышний, он терпит долго, но вы, не так долго живёте.
Слепцы – это радость ваша, но дикой охоты воля
Настанет, тогда не прибудет, с вами ничто, кроме боли…