Видения барда

Алмазной пылью, грёзами туманов,
Когда утих уже молитв напев,
И обмер мир, а в ароматах пряных,
Луна взошла, собою мир согрев,
Рассыпался под звёздами ночными,
Звук крыльев, словно сотни птиц,
Над сводами безвременной святыни,
Метнулись от немых погостов ввысь.

В одно мгновение их шум утих во мраке,
Рассыпавшись, как бисер по земле,
И усыпальницей, в туманно-звёздной ра̀ке,
Остался блеклым светом в тишине.
В тот час, когда не пышет жаром солнце,
Но лишь луна способна жечь в ночи,
Сквозь занавес туманов, как в колодцах,
Кипеть заставив среди трав ручьи.

Он алым саваном, укрыв оплот притихший
И мѝррой блеска звёзд благословив,
Над дурнопьяными полянами, как призрак,
Слетел, туманы в ночь рекой разлив.
Седьмым покровом скрыл волшебный образ,
Шестым – тот мир, где благодать взросла.
Таит за пятым – едва слышный чудный голос,
А за четвёртым, еле слышно, дифирамб роса.

За третьим пологом сокрыта ночь туманом,
А за вторым – мир ангелов и грёз,
За первым – скрыты феи, эльфы, фавны,
Творцы поэзии и её вечных слёз.
А люди, – чернь и благородной крови –
Жрецы и короли, без меры тма,
Спят вечным сном, не зная сей юдо̀ли,
Словно вкусивши горького вина.

Перед вуалью у чертогов бездны,
На дне безумства и тщеты мирской,
Им в своём мире холодно и тесно,
Но и не ведают они удел иной.
Победы, войны, доблесть и измены,
Рожденье царств и их паденье в прах,
Не ведают, что тем благословенье,
Кто страсти превозмог, повергнув страх.

В тот миг, когда умолкнет дня разгулье,
И заповедною тропой бежит в туман,
Река небесная, от мрака к полнолунью,
Целебным светом, замирая там.
Проснутся те, кто над озёрами в туманах,
Узрев вначале звёзды в небесах,
Себя познают, и скитаясь в травах,
Сиянием замрут в волшебных снах.

Вновь потекут хрустальные аккорды,
В объятьях нежных сонного ручья,
Слезой пролившись, орошая своды,
Храма поэм, от страсти трепеща.
И чародейка-лютня, – слёз обитель,
Подхватит стройно рифму, и в ночи,
Прольётся в мир извечный утешитель,
Душ смертных, наводнив ключи.

Кто не был создан из огня и глины,
Кто пробудился среди гор и вод,
Балладу ту, тропой лесною длинной,
Своим дыханием по миру понесёт.
Родился он, строкой баллады этой,
А звёздный свет сотка̀л ему глаза,
Туман и ветер дали слух, и эхом
Луна его на тверди родила.

Вызвы̀шен он, воспет строкой и рифмой,
Блуждая перебором между струн,
Нектаром сладкозвучия, что гимном
Стекает с уст, подобно росам с лун.
Он первым бардом, что во тьме проведши,
Снискал поэзии божественный нектар,
Три долгих года, после в мир вошедши,
Прослыл, и людям передал свой дар.

С тех пор по миру, вроде бы и люди,
Но ходят те, кто рождены луной,
Им даровал Создатель право судий,
А жизнь управил хрупкой и простой.
Он поселил в их души тихий трепет,
Туман и шёпот на речном песке.
Поэмы их, как будто детский лепет –
Любовь, возросшая на боли и тоске.

Блудил и я, однажды потерявшись,
Среди туманов и мерцанья звёзд,
И просыпался с пустотой обнявшись,
И засыпал, среди ручьёв и грёз.
Во тьме пещерной проводил столетья,
Как будто умирая среди снов,
Чтобы однажды, как ударом плети,
Низверг меня свет солнца, расколов.

Вонзился иглами, по телу растекаясь,
Пронзил мой дух, как кречета стрела,
И будто с жизнью вовсе расставаясь,
Я вдруг родился. Жизнь превозмогла!
Растаял свет, глазам открылась тайна –
Свет звёзд над озером и лунная тропа,
Меня звала, и я взошёл печально,
В балладу первую, что спела мне скопа…

Услышал, словно сотни птиц над миром,
Захлопали крылами, в бель небес
Поднялся̀ я, как будто б вслед за ними,
Внизу оставив изумрудный лес.
Услышал фей, что воспевают нежность,
И фавнов страстных увидал в ночи,
Пел вместе с нимфами я над потоком древность,
И постигал безбрежности любви.

Врывался в грёзы буйною стихией,
Стелился паводком и в землю бил грозой,
Отбушевав висел во тьме стихирой,
На фреске хра̀мовой, словно слезой святой.
Монахам подпевал в их долгой службе,
Охотникам указывал следы,
Пил с Робином в корчме, с ним дружбой,
Бохва̀лился и фавнов осреди.

Кто мне в указ? Я горд, я смел и волен,
Но в тот же миг, смиренен, тих и строг,
Жесток в расправах я, но тут же благороден,
И как монах все страсти превозмог.
Метался ветров в образах, и в тайнах,
Что мир качают, точно колыбель,
Я упокоился, в чертог обетованный,
Влетел фрегатом, тут же сев на мель.

Затих как сон под белою берёзой,
И свет её, ласкал мои мечты,
Склонившись над травою алой розой,
Вкушал поэмы, каплями росы.
Та благородная берёза, как пророча,
Играла листьями над розовым кустом,
Чуть напевая под корой молочной,
Что было раньше, будет и потом.

Деревья пели, медленно и стройно,
Баллады вили, словно шёлка нить,
Играли фавны промеж ив привольно,
Не прекращая с чаш нектары пить.
Дриады с нимфами затеяли кружиться,
Под падубами у озер ночных,
Ах, нежности – ими нельзя напиться,
И причаститься словно тайн святых.

Блеснула фея лёгкими крылами,
Коснувшись чуть рябиновых ветвей,
Меня украдкой так, поцеловала,
Коснувшись дымкой и растаяв в ней.
Её родня, бесчисленно-большая,
Кружила в воздухе, среди камней и трав,
Ткали мелодии, и роща вековая,
Звучала вся, весь мир в себя вобрав.

Но вот, момент! Как будто вечность стал он!
Вдруг затаилось всё и в тишине,
Среди листвы горящей, зорь напалмом,
Явилась пара на одном коне!
Король и Королева, Жрец и Жрица,
Краса Титания и гордый Оберон,
Замер весь лес и озарились лица,
И Пан спешит с востока на поклон.

Краса Титании пред жертвою великой,
Сорвала розу, что росла в тиши,
Шепнула тихо: «Нам не будет лихо,
А ты, поэт, об это напиши!»
Сошлись две сущности, объявшие друг друга,
И умерли, как два, ставши одним,
Святою парой, два величья, – два супруга,
Два света, засияв огнём святым.

Рванулся в мир я – пробудился к жизни,
Где тщетных замыслов невинна череда,
Ткёт нити судеб, дланью своей длинной,
И еле теплится среди людей мечта.
Мне лютней петь – слезами пенить струны,
Семью покровами застлав свои глаза,
О тех мирах, где жизнь бессмертно-юна,
И роза под берёзой зацвела!..