Дождь спустя…

Это всё было бы простым,
если бы не было правдой…

Автор.

Тихий и туманный дождливый день. Сизая морось, падающая откуда-то свысока, слегка ласкающая землю и приводящая мир к молчанию. Это вечное молчание. Это время, которое я любил всегда. Голоса людей в округе становятся в это время глухими, как будто звучащими откуда-то из колодцев. Одинокие звуки леса. Одинокие, потому что иначе их никак и не назвать; птицы притаились в ветвях и лишь отдельные, наиболее смелые из них издают иногда слабые пересвисты, присутствие белок и дятлов можно угадать лишь по движению ветвей, ибо их движения становятся плавными и осторожными. Люди и те, как будто чего-то боятся, становятся медлительными, стремятся побыстрее спрятаться в домах. Я не верю этому времени, но это время – всегда сказка. Кажется, вот-вот откуда-нибудь из-за кустов появиться леший, а у реки сможешь увидеть русалку и водяного. Мой приятель доказывал, что видел дворового, который ковырялся в большом корыте, а, завидев его, спрятался в конюшне.
— Ерунда, ты всё выдумываешь, — говорил я – даже если ты кого и видел, так это, поди, был вор, не иначе.
— Нет, — упорно спорил со мной приятель – воров таких не бывает! Он был слишком мал для человека, словно крупная собака и весь в шерсти, двигался так плавно, так люди-то и не двигаются вовсе, борода такая длинная, до самой земли и в шапке. Таких людей точно не бывает!
Я не очень-то верил приятелю, но понимал, что в такое время, когда туман спускается на землю, может свершиться любое чудо, что этот дворовой покажется просто игрушками. И я чувствовал приближения этого чуда. Оно было гигантским, как гора, но лёгким, как лебяжий пух. Оно спускалось откуда-то с небес, с самых высоких небес, какие только могут быть. Оно приближалось, и каждый день я чувствовал приближение его сияния всё ближе и ближе. С этим ничего нельзя поделать – оно, это великолепное и страшное – предназначалось мне и только мне. Я это чувствовал и ждал, ждал день за днём затаив дыхание и волнуясь. Страх чередовался с трепетом от ощущения приближения этой массы.
Дождь и туман – это то, что всегда завораживает. Когда крупные капли дождя падают с неба, касаются поверхности луж, текут ручьями и заставляют слегка встряхиваться травинки и листья деревьев, душа уносится куда-то в странные миры, чужие пространства.

Дождь – это храм, который позволяет задуматься о вечности, о тех, кого уже давно или недавно с нами нет, но где-то ведь они есть?! Так приятно думать о них; вспоминать их улыбки, их разговоры, иногда глупые, иногда вполне разумные – это не имеет большого значения. Они тоже когда-то смотрели на дождь, и дождь уносил их мысли в какие-то неизведанные пространства. Теперь они способны были бы сказать, что это за пространства, но они не могут вернуться и рассказать ныне живущим об этом.
Немного грустно смотреть на то, как ветви, словно плачущие красавицы, скидывают с себя влажные потоки на землю. Но всё-таки, хоть и в лесу умолкают птицы, хоть и на улицах пусто и люди сидят, спрятавшись под крышами своих тёплых домов, хоть зверьё спряталось там, куда дождь не способен добраться и всё-таки… Жизнь только начинается. Таинственным образом вновь и вновь воссоздаётся из воды и тумана, склеивается в замысловатые формы, уносится вместе со временем в непонятное Нечто. Люди боятся этого Нечто лишь потому, что для них это Ничто. И всё же, когда во время дождя позволяешь, своему духу пустится в долгое путешествие, ты понимаешь, что это есть за Нечто. Сонливость и вялость жаркого летнего дня отходит. Тогда дух, взбодрившийся, весёлый, словно Дионис, бежит вслед каплям дождя, падающим в лужи, вслед потокам воды, ниспадающим с высоких деревьев, вслед весёлым ручьям – игривым и бесшабашным.
Что у меня осталось от дедов. Вот это смотрение на капли. Я помню, когда начинался дождь, мой дедушка брал стул, ставил его под навес и долгими часами смотрел на дождь.
Что он там хотел увидеть?
Что хотел понять и о чём думал?
После деда мой отец стал проделывать ту же самую операцию. Дождь падает с неба, а он продолжает сидеть одинокой фигурой, возвышаясь, словно навершие над остывающей землёй.
Теперь и меня коснулась эта дождевая лихорадка. Я сижу, тихо-тихо, так чтобы не спугнуть того чуда, которое сейчас, в дожде произойдёт со мной. Волнение нарастает и вдруг приходит то, что нельзя ни описать, ни передать каким бы то ни было образом. Оно берёт меня в свои тёплые ладони, и щемящее чувство возникает где-то в груди – чувство памяти, чувство истории.
Тогда приходит великое чудо. Оно выходит из-за каждого угла, тает дымкой, рисуется шёлковым узором по небу и расцвечивает землю нежными и таинственными цветами.
Я искал своё чудо много лет. Я бежал, то в Страну Восходящего Солнца, то к Заходным Землям, но так и не видел того, что моё чудо находится прямо здесь – там, где ступает моя нога, там, где вдыхают мои ноздри, там, где уши мои ещё слышат, и будут продолжать слышать ещё долго.
— Я ЖИВУ… ни чудо ли это, ни тайна ли за семью печатями.
Немного таких людей, которые в сутолоке и страстной погоне за своим чудом, за счастьем, способны сказать «Я ЖИВУ». Основная масса народа – это снующие туда сюда биомассы и без толку, словно челноки ткацкого станка или мыши в поисках корма.
А кто из них жив! Кто из них жив?..
В тот день, в тихий дождливый день, всё было как обычно. Я стоял у окна и смотрел на падающие капли. Ветра не было. Лишь капли дождя слегка колыхали кроны деревьев, со звоном, словно множество серебряных колокольцев, опускаясь на поверхность листьев. Листья казались такими большими, как футбольные поля, чуткой администрацией стадионов приготовленные к важным матчам. Мой взгляд привлекла, особенно крупная капля. Она накопилась на одном из листьев, слилась из множества миниатюрных ручьёв, повисла на кончике листа, а потом со свистом начала падать.
Что-то во мне произошло. Неясное, сумрачное, освободилось из тисков моего подсознания, рванулось вверх, и воспоминания всплыли с такой невероятной силой, что я снова пережил тот день, тот особенный день моей жизни…

* * *
— Внучки, просыпайтесь, – кричала бабушка с маленькой кухоньки нашего деревенского дома – пора вставать.
От воспоминания о бабушке у меня перехватило дыхание. Я вспомнил её, несколько навязчивую любовь. Её хулиганские выходки. Помню, когда уже познакомился со своей женой, произошла весёлая история. Мы сидели на кухне, и я приспокойненько намазывал себе бутерброд. Это было долго и смачно. Купив свежего хлеба, я всю дорогу мечтал об этом. Мы ходили по каким-то делам, и я сильно проголодался. Зашли в магазин и купили белого хлеба, он был, как я люблю, с хрустящей корочкой, чуть пережаренный и горячий. Всю дорогу я только и думал о том, как бы добраться до кусочка этого хлеба, а самое главное, чтоб это была корочка. Придя домой и наконец-то сев за стол, прежде всего я отрезал корочку, намазал её сливочным маслом. Долго и с наслаждением я оттягивал тот момент, когда первый кусочек этого замечательного бутерброда попадёт мне в рот. Намазав его, я положил сверху кусочек колбаски, на колбаску сыр, дальше помидорка и зелень. Сверху я слегка полил майонезом и вдохнул аромат своего детища. Но в тот момент, пока я с наслаждением созерцал своё творение, держа его в руке, на кухню бесшумно вошла бабушка. Со словами «о, какой замечательский бутербродик» она ухватила его из моих рук, уже готовых поднести мою долгожданную радость ко рту, и быстро убежала в комнату. Я, оставшись ни с чем, хлопал глазами, пытаясь понять, что же только что произошло, а жена громко и задорно смеялась. Нет-нет, никакой обиды. Когда я разобрал, что же всё-таки произошло, я сам долго смеялся, поражаясь находчивости моей бабушке, которой, кстати, к тому времени было уже около восьмидесяти лет.
Но в тот день, в деревне, она была ещё молодой, был жив ещё и дедушка, всегда умеренный и даже несколько задумчивый.
Я потянулся, лёжа на кровати. Яркое солнце било в окно. Во всех домах кричали петухи, где-то лаяли собаки, а дома пахло блинами. По-домашнему тёплый, масляный запах доносился из кухни. Первым поднялся Олег. В одних трусах он выглянул из комнаты в кухню.
— Бабушка, у нас блинчики, да?!
— Блинчики – засмеялась бабушка над его сонным видом, показывая в очередной раз миру свои глубокие ямки на щеках.
— Хорошо – риторически произнёс ещё не поднявшийся Игорь.
Я ничего не сказал. Мне просто было хорошо слушать этих петухов и лай собак в соседних домах, и трактор, который всё никак не мог завести сосед дядя Гена.
«Интересно, – подумалось мне, – а существует ли лай собак, крики петухов и вот этот трактор, точнее его невнятные звуки за околицей, для братьев, для бабушки, для сестры, для дедушки. Может для них эти звуки совсем не такие как для меня?! Может быть, они вообще не слышат этого?!». Как-то раз я поделился этими своими мыслями с бабушкой.
— Ерунда, – махнула она рукой – все слышат одинаково…
Тогда, как это обычно бывало, я подошёл к дедушке. Он всегда искренне старался ответить на все мои вопросы, даже если они были глупыми, или, как он говорил, казались таковыми.
— Дедушка, скажи, а все слышат звуки одинаково? – спросил я, без надежды получить ответ.
Он задумался, глядя куда-то вдаль. Он иногда очень долго думал над моими глупыми вопросами, а его ответы не всегда были мне понятны. Это сейчас, через много лет я начал понимать его ответы, или мне опять кажется, что я понимаю.
— Наверное, всё-таки, нет – ответил он, спустя минуту. – Наверное, каждый слышит, чувствует и видит всё по-своему. И ты по-своему, и я, и бабушка.
— Тогда получается, – не отставал я – у каждого свой собственный мир?
— Тогда, наверное, «так и получается» – почему-то печально, ответил дедушка.
Всегда, когда я не мог получить ответов на мучающие меня вопросы, я приходил к дедушке. Он знал всё, и отвечал на них всегда, даже тогда, когда никто не мог дать на них ответа. Только он мог вытерпеть мои вопросы. Остальные были просто заняты своими делами, и им вовсе было не до меня и не до моих вопросов.
В это утро я снова думал об этом. О своём мире, об одиночестве в этом своём мире. Ведь никто не сможет никого понять, если каждый живёт в своём мире, а это значит, что мы совсем одиноки. У каждого из нас своя трава, своё небо, своя земля, у каждого из нас свои звёзды в небе, своё утреннее солнце, петухи, кричащие в соседних дворах, собаки и даже этот дяди Генин трактор. Каждый из нас очень одинок в этом мире, заперт в его крепких хоромах и не способен вырваться из него никогда.
Всегда, думая об этом, я впадал в какое-то забытьё, моя душа улетала в какие-то чужие пространства, рассматривая предметы чужых пространств, наполняясь таинственными соками другого мира.
Я пришёл в себя от своих мыслей оттого, что меня кто-то трясёт за плечо. Может я и уснул, но не заметил этого, а кто-то большой и серьёзный подошёл к моей кровати и потряс за плечо. Я открыл глаза.
Игорь стоял надо мной. Он не очень-то разговорчивый всегда был. И в этот раз он тоже не нарушил своего правила.
— Пошли есть – хмуро сказал он и направился на кухню.
Я увидел, что все уже давно встали, оделись и умылись, а я один, опять, увлекшись, своими мыслями отстал от всех.
Протирая заспанные глаза, я вышел в большую комнату. Олег, похоже, уже уплетал блинчики, прямо с пылу с жару. Бабушка всегда так готовила блины. Все внуки садились за стол, а бабушка становилась к двум раскалённым сковородкам и начинала стряпать. Один, второй, третий блинчики, горячие, с хрустящей корочкой попадали нам на тарелки в порядке очерёдности. Мы, обжигаясь, ухватывали их пальцами. После погружали в то, кто что любит: в масло, варенье, сметану и, не успев остыть, блинчики исчезали в наших ртах.
А тут, Олег всех опередил. Ни хорошо! Наскоро умывшись из умывальника, я быстро сел за стол, перед своей тарелкой и стал ждать. Теперь увлечённость процессом, отвлекла меня от созерцания того, что происходит вокруг. Только блинчик попадал мне на тарелку, я ухватывал его, перекидывая с руки на руку, дул на него, погружал в приятную холодную сметану, и сразу же, без промедления, закидывал его себе в рот. Олег с Игорем ели по-другому. Они развёртывали свои блины на тарелках, методично намазывали его вареньем, сворачивали в трубочку, и эту трубочку, запивая горячим чаем, так же методично съедали.
— Спасибо, бабушка, – громко выпалил Олег – я наелся.
— А может ещё один? – предложила бабушка. Она всегда предлагала ещё. Даже тогда, когда знала, что все уже сыты, она всё причитала, что мы не наелись и должны бы покушать ещё.
— Нет-нет, бабуля, я сыт – ответил Олег, отставляя тарелку.
— Спасибо, бабушка, — угрюмо сказал Игорь. Он мне всегда казался угрюмым. Он никогда не говорил ничего лишнего, больше молчал, и даже когда был доволен, его брови всё равно были сведены на переносице. Хотя внутренне он всегда был светлым человеком, внешне – молчаливым и всегда, как будто хмурым.
— Ну, вот, Игорёк, ты же только что начал и уже всё – разочарованно сказала бабушка.
Игорь ничего не ответил, медленно выходя из-за стола.
Один я не мог отказаться до последнего. На все уговоры бабушки братья не шли, а сестра вообще их воспринимала агрессивно. На мне же бабушка отрывалась по полной программе. Пока я не начинал трещать по всем швам, бабуля меня не выпускала из-за стола. В конечном счёте, я взмаливался и она, видя, что теперь я действительно сыт, отпускала меня с миром.
Я вышел во двор с тяжёлым животом и лёгкой душой. Это сейчас я понимаю, что тогда на душе моей было легко-легко, пока все были живы, пока все были вместе, пока жизнь не разлучила нас с братьями и сестрой, а смерть не разлучила нас с бабушкой и дедушкой. Потом, через много лет я буду плакать ночами, когда во сне я буду обнимать дедушку, не желая отпускать его в другой, чужой мир. Иногда, спустя годы, бывает так тяжело, что хочется найти дедушку и спросить его снова о том, о сём, задать ему вопросы так мучающие меня. И, о, боже, как не хватает иногда бабушкиных блинов за нашим большим круглым столом посреди большой комнаты в деревне. Когда все вместе мы сидели за ним, увлечённые съеданием того, что бабушка сняла только что с раскалённой печи. И братья, и сестра, какие они стали другие, как далеки от меня, далеки и их жизни от того детского, непосредственного бытийствования, от того великолепного и маленького мира, где всё было так хорошо.
Тогда, на душе было легко и хорошо. Было к кому пристать с расспросами, был тот, кто заботился о нас обо всех, а в наши задачи входило вовремя приходить к обеду и носится, как оголтелые, на вольном выпасе Белоярского района.
Я вышел во двор и вдохнул свежего воздуха.
— Ну, что – сыт – заулыбался дедушка.
— Да, сыт – сказал я, поглаживая живот.
— Ну, вот и хорошо! – удовлетворённо цокнул он.
В этот момент мне снова показалось приближение чего-то большого и значимого в моей жизни. Чего-то гигантского, необъятного и страшного в своей необъятности. Мне стало не по себе. Оно слетало откуда-то с самых высоких небес, гигантское как гора, лёгкое, как лебяжий пух и светлое, как солнце. Приближение его давило мне на грудь, проникая горячими потоками прямо в сердце, а оттуда в душу. Я притаился, сердце сжалось, и по волосам пробежал холодок.
Дедушка, как будто почувствовал это.
— Иди в огород, съешь морковку с грядки – предложил он, как бы пытаясь меня успокоить.
Хоть я и был сыт, но всё-таки, открыв большие ворота в огород и дойдя до грядки с морковкой, я ухватил одну из них, вымыл тут же в бочке и с наслаждением захрумкал.
Вдали за огородом виднелись гигантские тополя возле большого кукурузного поля. Казалось, облака должны были путаться в ветках этих тополей. Однако этого, почему-то никогда не происходило. Потом, через много лет, будучи уже взрослым, я приехал в небольшую деревушку «Некрасово», где стоял наш дом, и увидел те тополя. Они не казались уже такими большими, но роднее их я много лет ничего не видел.
Дедушка вышел за мной, и, это я заметил уже позже, долго наблюдал за мной.
— Дедушка, – спросил я, подойдя к нему – посмотри вон на те тополя вдали.
Он устремил свой взор вдаль.
— Скажи, почему в них не застревают облака, ведь они такие высокие.
Дедушка весело засмеялся, а потом ненадолго задумался.
— Потому, что облака выше – ответил он после некоторой паузы, и моё любопытство было удовлетворено.

* * *
Я бежал сломя голову к чему-то большому и необъяснимому. Я летел во весь опор. У меня не было выбора, как лишь познать это. Я это узнал, но сейчас я нёсся к речке. Плавать я не умел, так что поболтавшись среди других, тех, кто умел плавать, а значит, купался, я направился за реку.
Там было скучно и неинтересно. Народ весь, как вымер – никого не было. Я вернулся, через реку, на свою сторону, забрел в проулок, так мы называли улицу, на которой обычно собиралась вся детвора. Девчонки гурьбой во что-то играли. Девочка, которая мне нравилась, её звали Катя, тоже там была. Она мне нравилась, а я, как это водится, ей нет, поэтому никаких игр с ней в ответ я не получал. Я посидел немного на корточках в непосредственной близости от играющих девчонок, но когда это полное отсутствие внимания к моей персоне, меня разочаровало в конец, я развернулся и демонстративно направился в сторону от них.
— Эй, стой, тебя Денис искал – закричала Ульяна, одна из игравших девчонок.
— Зачем? – без особого интереса спросил я.
— Не знаю! Он сейчас на мосту иди и сам спроси.
Я направился к мосту. Денис действительно стоял на мосту и ковырял перила.
— Ты зачем меня искал?
— Я иду в лес, недалеко, пойдёшь со мной.
— Меня бабушка не пускает одного – ответил я.
— Она не узнает.
Немного подумав, я согласился. Мы направились к лесу, за рекой. Подойдя ближе к лесу, я сказал, что вечерами здесь бывают волки и даже медведи. Денис сказал, чтоб я не пугал его.
— Я и не пугаю. Просто, они здесь на самом деле есть.
— Врёшь.
— А вот и не вру. Когда моя бабушка с тётей Асей вечером сидели на скамеечке, я рядом с ними был. Тогда из лесу вой пошёл. А я и спросил, правда ли, что в нашем лесу волки есть. Они сказали, что правда. Вот так-то.
Тогда Денис развернулся и пошёл обратно. Я его догнал.
— Что ты, волков испугался?
— Нет…
— А что тогда домой пошёл?
— Ты меня пугаешь – ответил он через плечо, бегом устремляясь к дому.
— Ну, и ладно, я один здесь буду – тихо сказал я.
Полянки, освещённые солнцем, молодые и старые сосны, много деревьев. Я думал о том и об этом, а потом вдруг пришло это самое, большое.
Оно спускалось откуда-то с неба, и словно гигантская птица ухватило меня, понесло. Я закричал. Я не знаю, почему я кричал – испугался, наверное. А потом опустилось на меня, схватило меня своими громадными лапищами и понесло. Весь мир летел внизу. Пролетала вся жизнь, словно один кадр. То большое, что держало меня, ярко освещало поля и леса, горы чуть вдали, всю мою жизнь. Гигантское и горячее, словно солнце оно не отпускала меня не на миг, показывая мне дороги этого мира, а потом занесло куда-то в другой мир, другую вселенную, где и люди, и дома, и деревья, и травы, и запахи все были другими. Там в лесах бегали другие звери, а в небе летали другие птицы. Я заплакал. Я захотел домой.

* * *
Я лежал на земле, и неведомое счастье охватило меня. Странное состояние. Я радовался, я радовался так, как радуются все дети, получив какую-то игрушку. Утром просыпаешься с необычайным подъёмом в душе, в предвкушении новой игры с новой игрушкой.
Теперь у меня была тайна. Только моя тайна. Я понял, что я ЖИВУ.
Сломя голову я побежал домой. Я не видел играющих детей, не видел, как люди возвращались домой с работы, не видел ничего – я плакал громко, навзрыд.
Хотя много позднее, через многие годы, мой папа скажет мне, что счастлив полностью только сумасшедший, но я его не понимал, потому что знал, что ЖИВУ.
Дедушка стоял возле дороги и смотрел на меня. Я добежал до него, прыгнул ему на шею.
С тех пор прошло много лет, кажется почти целая жизнь, но я до сих пор помню, как какое-то большое Это вышло из моего сердца, охватило весь мир и понесло меня по дорогам, с которых нет возврата. Я никогда в жизни после этого случая так не плакал, навзрыд, казалось, извергая из себя саму душу.
— Дедушка, я ЖИВУ, я живой, я дышу!!!
Дедушка погладил меня по голове, и я увидел в его глазах слёзы…

* * *
…Капля дождя долетела до земли, со звоном разлетелась в разные стороны, я вздрогнул. Теперь не к кому бросится на шею и сказать, что я живу, я жив, я двигаюсь, дышу, люблю, ненавижу… Я не имею, по сути, прав на это – это просто ДАР того великого, гигантского, как гора, мягкого, как лебяжий пух и яркого, как солнце.
Сейчас мой мир только со мной. И вот я, как дедушка в своё время сижу на балконе и смотрю, как падают капли с неба.
Мы когда-нибудь встретимся, мои любимые и навсегда ушедшие люди. Мы вернёмся с вами в наш дом, и по утрам солнечные лучи будут поднимать меня с постели, и запах бабушкиных блинов и дяди Генин трактор. Со мной будут те, без которых я не мог и не могу жить. А сейчас я жду и… лишь с живущими не потерять связи и не потерять того, что я ЖИВУ.

* * *
Стоя над могилами моих любимых дедушки и бабушки я часто душой улетаю в те времена, когда гигантские тополя касались неба своими ветвями, когда лес вечерами казался таким дремучим и волшебным, что невольно передёргивало. Когда гроза приходила с другой стороны деревни и молнии ударяли куда-то в область водонапорной башни, а я вжимался сильнее в руки деда, сидящего вместе со мной возле окна и наблюдавшего за этой первобытной мистерией.
Тогда всё было также как сейчас, но немного иначе. Большой диск луны освещал серебряным светом вечерний туман, а откуда-то издалека было слышно, как сидя на лавочке возле дома бабушка и тётя Ася пели.
Ой, то ни вечер, то ни вечер,
Мне малым-мало спалось,
Мне малым-мало спалось,
Да во сне привиделось…
Сейчас, стоя над могилами, я понимаю, что навсегда уже утратил физическую связь с ними, но душа моя, отказавшись мириться с этим, будет блуждать в потёмках этого мира, чтобы однажды выйти на поляну и встретить тех, кто и есть мои предки – мои Боги.