Он встал слишком рано

Он встал слишком рано, для того чтобы выспаться. Он выбрасывает свое тело через окно на улицу. Улицу нервно передергивает, и она поднимается большой волной, зацепляя все окрестные здания. Тело встает и лениво отряхивается от уличной пыли. Он догоняет тело.
— Ты куда без меня? – возопит Он.
— Оставь меня в покое! Ты меня достал! – хрипит тело.
Эта фраза нисколько не задевает его. Он сцепляется с телом и после некоторой борьбы, возвращает себе последнее.
Он идет по улице, молчаливый как труп. Обрывки газет, остатки пищи съеденной какими-то людьми вечером, перевернутая урна на углу обветшалого дома – все это, и многое другое, создает сюрреалистический натюрморт. Серые стены, обшарпанные частыми дождями излучают какой-то свет. Он касается поверхности зрачка и падает куда-то в душу – там оседает.
Дождь. Он всегда льет с неба – это то, что происходит здесь. Он мочит невнятные фигуры, толи людей, толи каких-то мифических тварей, они ежатся, прячутся, бегут. Слишком раннее, для такого дождя утра, говорит с Ним. Это голос Дождя. Серая морось ложится на широкую грудь ветра, вспыхивает кострами и разбивается на окаменелых листьях вчерашних деревьев.
Скольжение над обрывом – прыжок в пропасть, и, вместо разорванной на куски и окровавленной плоти, пружинистая основа Северного Ветра, уносящая Его к Корням Мира. Это сказка – сказка о силе.

В начале этого мира Он разводит огонь – первый из тех огней, которые в скором времени почувствует, еще прохладное тело земли. В начале времени Он спешит любить этот Ветер – Ветер не потушенных Огней, который и через миллионы лет будет тереться о Дождь.
Он пинает какую-то банку, она со звоном летит и с громким противным стуком падает на тротуар. Он достает сигарету и затягивается, громко и с наслаждением. Плюет на асфальт и долго наблюдает за тем, как слюна, соприкоснувшись, с горячим испарением асфальта, дымится.
Он смотрит вдаль, сощурившись к Клинт Иствуд, эмпатируя к его персоне. Вдали Нечто вспыхивает Огнями, а после, разбивает их на окаменелых листьях вчерашних деревьев, посаженных Им за миллион лет «до того как…».
Двери вовнутрь себя могут открыться лишь однажды, и Он торопится войти в нее, окропленный Огненными Дождями – помазанником Северного Ветра. Он не находит опоры и летит куда-то – это не отсутствие опоры, а нахождение опоры, имя которой Пустота. Он торопится, прыгает вниз, не пропускает момент, ибо в ином случае все закончиться, и снежинки, падая, зазвенят Его смертью, не открыв себя.
В конечном счете, начать все заново – с момента зарождения «Я» из Корня первой протоплазменной клетки. Он хочет сказать, что Ему «пора…». Смотрит в зеркало, бьет себя в нем и Его отражение умирает в глубинах зазеркалья. Вот – Жизнь. Он знает, что ее можно потерять, как отражение в разбитом зеркале.
Порыв Ветра возвращает Его к реальности – непонятной и зыбкой. Реальность похожа на мыльный пузырь на поверхности грязной лужи, как восковая извивается в Его руках, выгибается, как Повея.
Он поворачивается к стене и смотрит в нее долгим немигающим взглядом. Стена приближается к его глазам, и Он видит улыбку на ее злорадной физиономии.
— Что ржешь? – раздражается Он.
— Имею право! – язвительно и пискляво заявляет Стена.
— С каких это пор? – еще больше раздражается Он.
— С тех пор, как ты «лупишься» на меня! – еще более язвительно сообщает Стена.
Это было последней каплей. Он хватает стену за шиворот, волочит за угол, и там, за углом, как из пластилина лепит из стены забор. Ему не нравится и этот забор. Он хватает его с двух сторон, вытягивает как колбасу, бросает его на асфальт, топчет. Наглая и улыбающаяся рожа смотрит на него из асфальта. Он вытирает об эту рожу ноги и уходит.
Путь – это то, что нельзя пройти. Но путь до Нее очень короткий.
Он садится в автобус и долго едет в непонятном направлении. Какая-то бабка давит Его своими баулами и как сомнамбула кружит вокруг этих баулов, матерится, извергая из своих затхлых недр все поганое, что только имеется у нее в наличии. Он безразлично смотрит на все эти гадости. Старуха взлетает ногами вверх, не переставая при этом материться.
Заткнись… — безразлично говорит Он.
Она затыкается, отфыркиваясь, но на пол не опускается, а продолжает висеть ногами вверх. Ее маленькие глазки бегают по автобусу, натыкаясь на, ни в чем не повинных, пассажиров. Он, изловчившись, ловит бегающие глазки, вталкивает в пустые старушечьи глазницы.
— Ох, — изрекает она – дай закурить, парень.
Он достает сигарету, и они закуривают. Бабка постоянно чавкает губами и что-то бормочет. Опустив себя на баулы, она жует сигарету и периодически плюет на пол.
— Вы чего тут делаете – кричит толстая кондукторша, подходя к ним.
— Мы тут живем… — без эмоций отвечает Он.
— Да-да… — также без эмоций подтверждает бабка.
— Вы в общественном транспорте – тут нельзя курить, плеваться и нужно оплачивать проезд – не слушая их, верещит толстая кондукторша.
— А мы еще и водку пьем… — без эмоций произрекает старуха, доставая, откуда-то из баула увесистую бутыль.
— Я вас сейчас высажу – кричит толстая кондукторша, прорываясь к кнопке «сигнал водителю».
Бабка, не обращая внимания на все это, разливает водку в граненые стаканы, и уютней устраиваясь на своем бауле. Он выпивает стакан и Ему становится горячо. Он наблюдает, как пламя охватывает его тело и, как со всех сторон автобуса, к нему подтягиваются непонятные существа. Они начинают растаскивать его тело по углам автобуса и там, съедают. Бабка, в это время, опорожнив свой стакан, хватает толстую кондукторшу за ноги и выбрасывает ее через открытый люк в крыше.
— Будьте спокойны и смиренны, верьте в Кришну, любите Бога – в экстазе кричит неизвестно откуда взявшийся кришнаит. Верьте мне, он, на небе все видит и по карме воздаст всем вам тут…
— Аз в о з д а м – шепеляво дразнится бабка, выпивая еще один стакан водки.
— Чу!… — «чухнул» Шива, появившийся посреди автобусного салона. Что тут за черт побери – продолжил он – или вы не знаете, что вам тут надают по башке ежели вы на Кришну наедете.
— Да пошел ты, не у себя дома – вспылила бабка. Тут тебе не Вриндаван, чтоб разборки учинять, тут тебе Россия, мы тут сами по себе.
— Вот блин, опять промахнулся, эти колесницы последнее время часто из строя выходят… – начал было оправдываться Шива, но бабка его перебила.
— Пшел вон зараза, а не то с Архангелом Гавриилом дело иметь будешь, енто-то нашинские.
— Ладно-ладно, старая, я пошел, на кой мне разборки с местными, у меня, их со своими хватает.
Дверь открылась, и Он выплыл из автобусного смрада. Сев на тротуар перед раскрытой дверью автобуса, он начал забивать косяк.
— Какого черта, – заорал водитель – садись обратно, а то сейчас уедем.
Заколотив косяк, Он забрался в автобус, где продолжил опустошать бабкину водку.
— Как ты не понимаешь, — монотонно пела пьяная бабка – у нас тут свое, и нам никаких ни Шив, ни Кришнов не нужно.
— Угу… — подтверждал Он, делая очередную ганджебасную затяжку, между подходами к водке.
— Эй кришна-морда, — вопила бабка на кришнаита – поди-ка сюда, водки с нами выпей.
— Через пять минут пьяные в усмерть старуха и кришнаит в обнимку и с сигаретами в зубах выпадают из автобуса, а Он едет дальше.
Автобус остановился на обочине и водитель заявил, что дальше не поедет – и это конец.
Он вышел – это был лес. На поляне, не далеко от автобуса сидела Она.
Я тебя давно жду – подумала Она.
Я к тебе давно еду – подумал Он.
Я тебя люблю – подумали Они вместе.
Скинув одежду, Они несутся по лесу, а, падая на траву, имеют привычку заниматься сексом. Потом несутся дальше, чтоб встретить других – таких как Они.