Археология путешествий. Пролог

Мы пришли в этот мир
в покрывалах из дубовых листьев,
вооружённые лишь магией слова,
защищённые лишь пеленой сизого дождя
и видящие лишь свет по кайме горизонта,
чтобы отнять у вас надежду на спасение…

Автор

— Каждый из смертных рано или поздно имеет честь ступить на тропу, с которой уже не будет возврата к прежнему, и время поглотит даже воспоминание о его жизни. И он, человек, ступивший однажды на этот путь, никогда уже не услышит журчание ручья, не почувствует запахов трав и не увидит белизны снега. По всей вероятности, он узрит нечто иное и, возможно, это будет красота, которой нет в этом мире, но рассказать об этом живущим он уже не сможет. Зная о существовании этой необратимости, человек продолжает жить так, словно будет жить вечно, будто бы он никогда не достигнет черты, а будет всё время проживать, чувствовать и мыслить точно так, как это происходит в привычной и доведенной до автоматизма, но такой незначительной и короткой, жизни. Каждый человек знает об этом, и притворно иронически ухмыляясь на слова: «Ну, да, мы все умрём», ощущает, как горлу подступает тоска, как сердце холодит одиночество. Эти ощущения приходят незаметно, подобно теням. Они тихо заползают в едва приоткрытое окно человеческой души из мрака непостижимого нечто. Они начинают скрестись мягкими коготками в самой глубокой её части и шепчут о том, что когда-нибудь всему придёт конец, из этого нет никакого выхода, ведь человек не способен совладать даже с малой толикой того, что его ожидает. Он может смириться, плакать, стенать, ползая по грязному полу своего сознания, постигая единственное: в этой жизни он совершенно ничего не приобрёл – ему нечего взять с собой в невероятное, далекое путешествие через миры и времена, в путешествие из которого нет возврата — Антон выключил диктофон, собираясь с мыслями. Его диктофонный дневник был переполнен, но это все еще не приносило никакого успокоения. С каждым днём становилось только хуже. Злое счастье душевных терзаний мучило его, тянуло сердце и рвало душу, заставляло просыпаться по ночам и ходить из угла в угол, очередной раз пытаясь обрести покой. Моментами его посещали мысли о том, что все это просто оправдание какой-то глупой игры, которую он затеял в момент своего рождения. Но, даже если так, то от этого не становилось легче, чаще муки лишь усугублялись, а вместе с ними приходила вечная неудовлетворенность. Словами, переданными дневнику, он вновь и вновь пытался достучаться до самых глубин своего сознания, чтобы открыть основу своего рождения, отправившего его в вечных поиск ответов. Сначала сознание спало и отказывалось слышать то, что записывалось, но Антон снова и снова прослушивал его, раскачивая реальность, пытаясь вытащить из своего подсознания все, что только могло указать ему единственно верное направление. Но наступил день, когда сознание вспыхнуло.
Словно нечто незримое, но явно присутствующее, пробудилось и пришло в движение, там, в глубинах существа смертного человека. Сознание сначала встрепенулось, как утренняя птица на ветке, потом как будто вспенилось, и Антон аккуратно снял верхнюю пенку, дегустируя свое новое ощущение. Эта пенка отдавала горечью, тоской и чем-то еще – терпким и до боли знакомым. Но чем? Антон этого не знал, и когда он в очередной раз изводил себя, обращаясь к самому себе или, может быть, к своей судьбе, что-то в нём всколыхнулось, и он почувствовал, как все в нем меняется. Как все то, что было привычным в его окружении, перестало иметь имена и смыслы, став какими-то зыбкими, словно фантастическая голограмма на поверхности облака. Тогда он снова взял диктофон:

— Это – голограмма на поверхности облака или некоего туманного образования. Это так, словно все окружающие формы выплавлены из туманной субстанции… Вот оно! От начала и до самого конца вселенной нет ничего, кроме тумана… такой туманный океан. Аквамарин! Где-то туман становиться плотным, где-то менее плотным. По всему этому гигантскому мареву пробегают молнии, сопровождаемые непрерывным жужжанием, словно разряды статического электричества: напряжение, разряд, короткий миг пустоты и нарастание нового напряжения. Там, где туман более плотный, образуются формы, – предметы, которые заполняют пространство мира. Деревья, травы, ручьи, горы, люди, звери и птицы, – всё это открыто друг другу и в сути своей едино! Когда я вижу это, то не вижу ничего кроме вспышек, пучков света, ниток, которые продёрнуты сквозь невидимые отверстия, всюду в пустоте, а там, где на таких нитях узел, там и есть что-то. Может это дерево, а может и человек, по большому счёту разницы нет. В таком вѝдении мало, что можно различить, всё обнулено… Чувствуешь, как стены отступают на многие километры в стороны – раздвигаются, – пол и потолок теряют своё значение, просто перестаёшь ощущать, где верх, где низ. Перед глазами, сквозь закрытые веки предстаёт нечто – грандиозное марево, туман или может облака, чьи размеры невозможно определить. Белесое, большое и живое. В нем непрерывно танцуют всполохи света – живого огня. Где более яркое свечение, где более приглушённое, словно неоновый свет. Это – абсолютно большое, но, точно также, бесконечно малое. Там, в этом облаке, различаются непрерывные движения – они словно сотканы из паутины света. Я узнаю какие-то места, в которых был, а какие-то места совершенно неузнаваемы. В этих неузнаваемых местах, среди цветущих лугов, сияющих, словно в мерцании ночных звёзд, бродят странные существа. Они говорят тихо-тихо, и песни у них такие волшебные – заслушаешься. Нет такого уха, чтобы могло со всей ясностью различить, что они поют, и пропеть эти мелодии. Они смотрят куда-то вдаль за линию горизонта. Их глаза видят то, что не видит больше никто. Там, за линией горизонта, в течение многих эпох сияет зарево, — гигантская звезда излучает голубоватое свечение, и из её недр звучит музыка, звучание которой никогда не касалось слуха смертного.
Антон поднял глаза к потолку, разглядывая что-то на его белой гладкой поверхности. Вот уже сотню раз он прослушал эту запись двухлетней давности, и всякий раз по этому поводу у него возникали совершенно разные мысли, совершенно разные ощущения и впечатления, в связи с чем внутри что-то скреблось, нарастало, но всякий раз обрывалось, как только он, осмелев до наглости, подходил к этому чувству слишком близко.
В этот раз было точно также. Антон выругался и вяло отхлебнул уже холодный чай, стряхнув очередной наплыв и в следующий момент, как будто часть сознания смялась и образовала горный кряж, по которому он пытался подняться и увидеть то, что там, на линии горизонта. Такие моменты Антону давались особенно тяжело. Тоска становилась невыносимой до ломоты. Она подступала слишком близко и словно ласковая кошечка кружилась в его ногах, мурлыкала и пыталась забраться на руки. Антон нервно скидывал её и, отвлекаясь на какие-то внешние несущественные вещи, искал спасения от этого ласкового демона в чем-то простом и привычном. Вялость и сонливость подступили со всех сторон. Антон закрыл глаза и погрузился в воспоминания, стараясь прокрутить плёнку жизни чуть назад, чтобы понять, где и что он сделал не так, отчего теперь приходится платить своим спокойствием и ради чего. А может и не его это вовсе проблемы, а мир возложил определённые требования на него.
Началось всё с самого раннего детства, возможно с тех самых смертей, сквозь которые он прошёл, не успев ещё даже подышать воздухом жизни. А может быть, это началось ещё раньше, когда он был там, откуда пришёл в эту жизнь, упал каплей на поверхность зелёного листа жизни, собирая в себя маленькие ручейки и большие потоки этого мира?! Может быть, он был кем-то или чем-то ещё, может от него что-то зависит? С того самого момента, как его уста вдохнули воздух жизни, а глаза соприкоснулись с её формами, он начал испытывать странный жуткий голод. Этот голод стал сопровождать его и наполнять собою всю жизнь. Антон метался по комнате, поглощённый этим странным ощущением. Он чувствовал, что остался совершенно один. Он находился в тёмном пустом зале, освещённым призрачным светом звёзд, а вокруг пусто и гулко, словно на дне пересохшего за века своего существования колодца. Ему было страшно и одиноко. Он не заметил, как этот голод начал поднимать его по ночам, пробуждая в его сердце тоску такой невероятной силы, что становилось невыносимо от одной мысли о жизни. Он ходил из стороны в сторону, метался, взывал к духам и богам, ловил каждый момент жизни, пытаясь угадать в нём то, что может утолить этот голод.
Когда Антон был ещё мал, голод становился настолько невыносимым, что, пребывая не в себе, он говорил: «Я не хочу жить!.. Я устал жить!..». Взрослые не замечали этого, а те, кто замечал, относили к детским фантазиям. Но эти «детские фантазии» становились всё тяжелее, проживание их приводили к глубоким депрессиям и странным видениям, которые, как только он оставался один, обступали его со всех сторон, говорили с ним и брали с собой куда-то далеко в иные миры и времена. И тогда он во всей красе видел эти миры, – миры истинных мистерий, ритуалов, порождённых духами, бывшими задолго до появления здесь человека. И он видел туманы, и реки, бегущие на север, и священные огни звёзд на восходе солнца.
Возвращаясь из своих путешествий к Антону, вновь возвращался голод. И вновь возвращалось одиночество и чувство усталости. Тогда Антон ещё не знал, что это был Зов. Даже сейчас, по прошествии многих лет Антон никак не мог справиться с чувством одиночества, а в тот период тоска и одиночество были единственными его спутниками.
Потом пришли Они. Они научили его разным вещам, дали ему в руки бубен, сказали, чтобы он шёл в лес, отрешившись от всего земного, и пел. И он пошёл для того, чтобы петь. Он танцевал, как это делают духи. Сидя в ночной тишине леса, он настукивал в бубен какие-то древние ритмы и пел песни, слов которых не знал. Так продолжалось длительное время, по крайней мере, так казалось самому Антону.
Сначала появился Мотыль. Пламя костра отразилось в поверхности бубна, а тёмные ветви елей превращали его всполохи в странных существ. Антон разглядывал бубен с обратной стороны – ему так хотелось – и какие-то тени проходили перед его сознанием, слегка цепляя его своими холодными цепкими пальцами.
В какой-то момент резко и быстро на поверхность бубна налетела тень, и бубен загудел. Антону показалось тогда, что звук бубна напоминает раскат грома в мае. Тень снова метнулась и со всего маху врезалась в тугую мембрану. Мембрана запела вновь, играя алой звездой на её поверхности. Антон выглянул из-за бубна. Ничего, не увидев, он вновь принялся рассматривать тени на обратной поверхности бубна. Тень снова и снова налетала на мембрану, и, встречаясь с поверхностью бубна, продолжала извлекать громоподобные раскаты. Казалось, вот ещё чуть-чуть и тугая кожа бубна, просто лопнет или взорвётся, разбрасывая вокруг снопы искр. Антон вновь осторожно выглянул из-за бубна.
В этот раз с силой летящего камня ему в лоб что-то врезалось. Антон не успел разглядеть, что это было. Что-то серебристое и быстрое, как молния метнулось и прошило лоб Антона с такой скоростью, что он даже не успел испугаться. Упав на спину от удара, он на некоторое время потерял ориентацию, вяло, обводя непонимающим взглядом окружающее его пространство. В голове что-то гудело, а голова распухла и кружилась.
Через бесконечно длинный, как показалось Антону, промежуток времени, он приподнялся на локтях, огляделся. Бубен лежал поодаль, отброшенный неведомой силой. Всё в окружающей природе наэлектризовалось, в воздухе сильно пахло озоном, как это бывает перед грозой. Антон вновь почувствовал, как внутри его лба что-то шевелиться, но это не доставляло неприятных ощущений.
Он почувствовал, как всё его внимание с болезненной силой и независимо от его воли сосредоточилось где-то под поверхностью лобной кости. От этого места пульсирующими и болезненными волнами разлился жар, словно в жилы Антона влили магму, и она побежала в непрерывно накаляющемся теле, раздвигая все узкие места, ломая суставы и выворачивая их, раздвигая их в разные стороны, делая всё тело ватным и мягким, словно бесплотным. Появилось чёткое ощущение, что по всему телу бежит тёплая вода, стекает с рук, длинными щупальцами дотягивается до земли и соединяет тело с её горячей и влажной поверхностью.
Лишь через какое-то время Антон сумел прийти в себя и оглядеться вновь. Теперь лес был совершенно другим. Ещё четверть часа назад тёмный лес, вдруг превратился в живой, переливающий изумруд. На листьях и ветках деревьев лежали капли росы, в траве ползало множество букашек, лягушек, червей. Антон видел это чётко и ясно, разглядывал их, не приближаясь. Деревья качались, поскрипывая, и о чём-то говорили. Антон это слышал, и, казалось, ещё чуть-чуть и он поймёт, о чём говорят деревья.
На сердце Антона накатила горячая волна. В глубине его существа возникло, как туманное облако странное и волшебное чувство, — он осознал, что начал видеть лес совсем по-другому. Так, как будто каждая клетка его тела, обрела глаза. Среди деревьев и внутри их Антон увидел огненные сферы, то плавно, то резко двигающееся внутри гигантских и необычайно живых стволов. Он подошел к одной из ближайших сосен и дотронулся до неё рукой, огненная сфера со ствола прошла по его руке в тело. У Антона закружилась голова, откуда-то извне пришло ощущение восторга. Казалось, что сфера пыталась играть с Антоном. Она то плавно, то быстро перекатывалась из одной части тела в другую, и ощущение восторга, и радости стремительно возрастало. С каждой минутой Антон всё больше ощущал, как сливается с лесом, становится с ним одним целым.
Весь мир вокруг Антона излучал мягкое пульсирующее сияние. В воздухе беспрерывно летали светящиеся частицы, а вокруг предметов лучились и переливались тёплые поля статического электричества. Огненные шары превращались то в людей из разных эпох, то в какие-то предметы. Антон смотрел на всё это с нескрываемым восхищением.
Восторг переполнял всё существо Антона. Он взял бубен и коснулся колотушкой тугой мембраны. Он даже не ударил, а просто коснулся. Бубен запел. Антон даже не догадывался, что бубен может петь. Он услышал, как где-то вдалеке заиграли флейты и скрипки, им вторили арфы. Он снова коснулся поверхности бубна и в ответ весь мир вокруг закачался, начал танцевать. Каждая частица отозвалась на голос бубна и запела свою собственную песню. Антон чётко и ясно услышал слова, которые исходили эхом от каждого предмета, от каждого дерева, травинки. Он услышал, как им подпевают подземные источники, как их звук, отразившись от камней, взлетает в воздух, привнося в общую мелодию свои собственные нотки. Дерево вдалеке запело звуком флейты, а кроны других деревьев отозвались чудесным многоголосьем, словно сотни и тысячи дриад запели в их ветвях.
Антон вновь коснулся поверхности бубна и закружился вокруг разгоревшегося по непонятной причине, костра. Прохладное, освежающее его пламя танцевало, следуя за движениями Антона, излучая мягкое аквамариновое сияние. Антон закружился на месте, простучал какую-то мелодию, вливаясь в стройный музыкальный ряд арф, нежная мелодия которых текла из окрестных трав, увлекая за собой невероятно сильные и нежные ароматы. Песня сама собой текла из уст Антона, увлекая его сознание к каким-то другим местам и другим временам, раскачивая плавно и размеренно из стороны в сторону, как будто убаюкивая.
Антон закрыл глаза, но от этого вокруг совершенно ничего не изменилось. Он всё так же продолжал видеть, как и с открытыми глазами. Пьянящее головокружения заставило его осознать, что он летит где-то над землёй, кружиться.
Над горизонтом мягким голубоватым светом плыло зарево. Его нежное сияние тянуло Антона к себе. Антон чувствовал такую теплоту и слышал нежную очаровывающую музыку, что ринулся навстречу этому зареву, не задумавшись ни на миг, мелькнул молнией в небе и исчез, как личность.
Ему показалось, что он прожил множество жизней и судеб. Летал над землёй птицей, дул в паруса кораблям, звучал в церковных хорах и, ниспадая, рождался человеком, проживал жизнь, умирал, и продолжал своё чудесное странствие. Во всей этой череде форм и образов Антон никак не мог обнаружить себя. Но это случилось. Это всегда рано или поздно случается, даже когда этого не желаешь.
Однажды он оказался на каком-то острове в бескрайнем океане. Антон лежал на холодных камнях, испытывая все охватывающую, невероятную по своей силе тоску. Вокруг, куда не посмотри, один сплошной океан. Гигантские массы непрерывно изменяющейся воды.
Иногда над горизонтом блуждали тучи и чётко просматривались смертоносные огненные змеи молний, жалящие толщи солёной воды. В такие времена, вода накалялась и светилась ярким неоновым светом. На это было больно смотреть. Иногда всё затихало, и приходил зной, накалял камни, на которых лежал Антон. Он раскалял и прибой, и Антон тогда не видел ничего кроме ярко-красного марева, — солнечных кругов, которые изматывали и разрушали.
Прошло немало времени, прежде чем Антон понял, что мёртв, что давно разрушилось его тело, и он, как прикованный к своим, давно выбеленным костям, вынужден проводить на этом островке день за днём, ночь за ночью, созерцая необозримое ночное небо и звёзды. Они влекли его к себе прохладой своего сияния, но он вынужден был оставаться на месте, в ожидании дня, когда солнце, ветер, грозы и шторма окончательно разрушат каждую частицу плоти. И он, пребывая в полном сознании, наблюдал, как кости постепенно превращались в прах. Тоска становилась с каждым днём всё невыносимее. Она изъедала его больше, чем стихии. Он хотел петь, но не мог, он хотел что-то услышать, но только присутствовал, видел и не мог остановить этого кошмара. И вот наступил момент, когда, разрушившись до основания, Антон услышал, как будто издалека, странно знакомый и призывный звук. Словно трубы древних менестрелей позвали его в путь, и он устремился на этот великолепный, по своей мелодичности, звук. Он потянул его к себе, поднял над землёй и мягко поставил возле спокойно горящего костра.
Антон устало присел возле дерева и опёрся на шершавый ствол. Что-то странное душило его. Он чувствовал одиночество. И необычное ощущение сопричастности к некоей тайне, только усугубляло одиночество. Бубен лежал возле костра, словно мертвая загнанная лошадь.
Только сейчас Антон заметил, что возле его лица непрерывно вертится обыкновенный серебристый ночной мотылёк. И вдруг, так неожиданно, он понял, что рад этому. Рад этому мотыльку, рад зелёным деревьям и воздуху. Как же долго он не чувствовал этих запахов, этого ветра.
— Привет! – улыбнулся Антон, обращаясь к мотыльку.
Мотыль, как будто поняв усталость Антона, уселся к нему на одежду. Антон не заметил, как уснул. Ему снилось море и восход, где-то далеко за линией горизонта, и нежное мерцание звёзд. В этом мерцании танцевали хрупкие золотистые существа, в своём движении приобретающие самые различные формы, воссоздавая призрачные картины лесов, гор, водных потоков, первых весенних цветов, людей, некогда живущих на земле. Одно из этих золотистых существ, приняв облик изящной девушки, оторвалось ото всех, подлетело близко к Антону, и, гладя его по щеке, на ухо запело. Её бархатный голос проник в душу Антона, согрел его изнутри и открыл какую-то тайну. Потом Антон увидел, как между травинок, в лунном ночном свете, парит мотыль.
Антона разбудил свет солнца. Он, открыв глаза, увидел маленькую каплю росы на травинке прямо перед своим лицом. Солнечный свет играл в росинке, и Антон наблюдал, как капелька тает под лучами утреннего солнца. Это продолжалось долго, и было всё равно, сколько прошло времени. Солнечный свет, словно в маленьком круглом кристалле переплывал из одной части капли в другую, раскачивался и колыхался, когда капля росы приходила в движение. Косые лучи описывали небольшие круги, образуя где-то на дне глаза Антона множество солнечных зайчиков. Земля уже прогрелась и пахла травой. На душе Антона была какая-то странная радость, которую он не испытывал, казалось, с самого своего рождения. Покой охватывал его тело, и не хотелось шевелиться. И он не шевелился – он просто лежал, и продолжал смотреть на каплю, совершенно не обращая внимания на то, что происходит вокруг.
Прошёл, наверное, час, прежде чем к Антону пришло желание двигаться. Он перевернулся с живота на спину, и первое, что увидел, это берёзовый ствол уходящий высоко в крону и далее в небо. Свежая зелень отражала солнечный свет. Антон глубоко вздохнул, с удовольствием насыщая свой организм кислородом. Немного и приятно, от свежего воздуха, закружилась голова. Откуда-то издалека доносился стук дятла.
Антон мысленно потянулся к птице, представляя, как дятел переползает по древесной коре и как при этом шуршит оперение по её поверхности. Ему захотелось увидеть дятла, услышать это шуршание, увидеть, как беззлобно дятел вынимает из-под коры древесных насекомых.
В первый момент, Антон не понял, что произошло. Природа вокруг несколько оживилась, и над поверхностью земли пронёсся, словно бы порыв ветра, а может, Антону так показалось. Крона дерева слегка шевельнулась и наклонилась в сторону. В следующую минуту Антон почувствовал сильное движение крыльев, потом услышал их.
Дятел, крепко уцепившись за берёзовую кору, повис прямо над лицом Антона и начал простукивать шероховатую древесину. Антон умилённый не мог оторвать взгляда от птицы. Он лежал совершенно неподвижно, чтобы не спугнуть лесного жителя. А лесной житель, тем временем, осмелев, подбирался всё ближе и ближе к основанию дерева, и приблизился уже почти настолько, что практически касался лица Антона своим оперением. В сознании Антона промелькнула какая-то мысль, и дятел, как будто встревоженный ею, метнулся чуть в сторону и исчез в кронах деревьев.
Пролежав так несколько часов кряду, он приподнялся и огляделся. Вечернее солнце уже не давало тепла, но лес продолжал оставаться сказочным явлением в сознании Антона. Он рассматривал игры солнечного света и теней, на колючих лапах елей. Где-то вдали просвистела какая-то птица, и Антон чётко слышал, как рядом с ним ползёт гусеница, которой он галантно уступил, отодвинувшись чуть в сторону. Ему даже показалось, что гусеница поблагодарила его, и он улыбнулся на эту благодарность. Свежий порыв ветра привёл Антона в обычное состояние. Он встал, собрал бубен, растащил, уже едва тлеющие угли костра, и собрался возвращаться.
Город принял Антона шумом транспорта и непрестанным движением. Антон шёл, едва передвигая ноги, не желая принимать то, что происходило вокруг него. Сегодня он узнал то, что не знал никто, но зачем ему это надо, когда кроме тоски и одиночества, как будто по утраченному раю, это знание больше ничего не даёт. Он не очень хотел возвращаться, но, по всей вероятности, это было частью замысла, и он не мог не принять этого.
— Эй, парень, закурить дай! – грубо прозвучало в ушах Антона. Голос, требующий внимания Антона был низким и с хрипотцой, что заставило его вздрогнуть. Понадобилось некоторое время, чтобы невидящий взгляд Антона нашёл вопрошающего. Антон глянул на приближающегося парня, медленно охватывая его своим сознанием с ног до головы. Раскрасневшееся лицо парня говорило о том, что последние полчаса, как минимум, он бежал.
— Ага! – процедил Антон, как будто вспоминая, что значат эти слова. Через какое-то время, придя в себя, он достал пачку, передавая её всю парню. Парень достал сигарету и вернул Антону пачку. Повертев в руке пачку, Антон бросил её на землю, не понимая, что это такое и что с этим надо делать.
Парень, закурив, начал рассказывать о том, как его сейчас только что чуть не обокрали, и ему пришлось почти час бежать от преступников. Антон слушал всё это без особого желания, тем более он не очень понимал слов парня, так, словно незнакомец говорил на каком-то иностранном языке. Это заставляло постоянно возвращаться к своим мыслям, глядя куда-то в сторону.
Следующий момент для Антона был шокирующим. Всё случилось так быстро, что он даже не успел испугаться. Антон не заметил когда появился Мотыль. Он вылетел стрелой откуда-то из-за спины Антона, прошуршав крыльями прямо над ухом. Антон ещё подумал о том, что до ночи ещё далеко, а такие создания обычно появляются чуть позже. Мотыль сделал круг над головой Антона, а потом пролетел между ним и парнем. Парень в это время что-то рассказывал, и его глаза были опущены к земле. Мотыль ткнулся в лицо парня, но парень даже не отследил этого. Мотыль резко отлетел в сторону Антона и сел на штанину.
Всё выяснилось, когда парень поднял глаза, продолжая что-то рассказывать, и взглянул на Антона. Антон увидел клыки и светящиеся глаза. Кроваво-красную физиономию демона, венчало два кривых рога, а его рот извергал жуткий смрад.
— Кто ты? – спросил Антон, как будто даже не удивившись.
— А это важно? — как будто себе под нос бубнил демон. — Живу здесь и вполне доволен! Такие олухи, как ты мне не часто попадаются. Выверну тебе карманы и отпущу с миром! — прикусывая язык и источая зловонные ароматы, закончил он.
— Не думаю, что тебе это понравиться, — ответил Антон – у меня совершенно ничего нет! Если вот только это! – с этими словами отодвинул край рубахи, показывая демону серебряный хамарсмарк. Демона передёрнуло. Он отошёл на шаг, а потом резко рванул в сторону и побежал.
Антон без всякого интереса посмотрел вслед убегающему исчадию – получеловеку, удивляясь тому, что страх так и не коснулся его души. Медленно переводя взгляд на свою штанину, на которой, всё ещё, удобно примостившись, сидел Мотыль, Антон почувствовал, что сознание, словно жидкость перетекает туда, куда направляется внимание.
— Твоя работа? – вслух спросил Антон.
Мотыль встрепенулся и перелетел на плечо Антона.
— Твоя! – утвердительно сам себе ответил Антон.
С тех пор семь бесконечно долгих месяцев Мотыль сопровождал Антона везде и повсюду. Показывал ему разных людей. Всё меньше и меньше у Антона оставалось симпатии к этим получеловекам. Благодаря Мотылю, Антон видел все чудовищные и хорошие стороны окружающих его людей.
Как увидел Антон, основная часть людей, лишь выдают себя за людей, в сущности таковыми не являясь, а те же, кто всё-таки были людьми, жили изгоями.
Последней каплей в терпении Антона был один случай, который он рассказал своему диктофону, и сейчас прослушивая этот рассказ, всё ещё раздражался.
— Ранним утром новые знакомые, те, что из числа людей, пригласили меня на проповедь некоего известного священника – лился ровный голос Антона из маленького динамика. — На вид священник оказался необычайно хорошим человеком. Он улыбался, говорил добрые и хорошие вещи… пока не появился Мотыль.
«Что, пришёл, чтобы всё испортить? — спросил я – А может, ты мне показываешь то, что считаешь нужным?».
«Я тебя хоть раз обманул?» — прозвучало тогда в моей голове.
Я отдал себе отчёт в том, что, действительно, Мотыль ни разу не обманул меня. Я ведь тысячи раз проверял. И всегда он оказывался прав, а мои глаза обманывали меня.
«Но посмотри, — говорил я Мотылю – разве может этот добрый человек, да ещё и в жреческом сане оказаться одним из этих тварей?».
Мотыль ничего не ответил, а только вспорхнул, перелетел толпу и ткнулся в лоб проповеднику. И когда проповедник, внушая что-то людям, повернулся лицом ко мне, то это был уже не человек. Грязно-сизые волосы лоскутьями свисали почти до колен, горбатая спина укрыта какой-то грязной тряпкой. Красные глаза, сверкали, кровожадно оглядывая толпу.
«Как ты это делаешь?» — взбесился я, покидая толпу людей и демонов, собравшуюся вокруг священника.
«Я просто даю тебе мои глаза, чтобы ты видел, мои уши, чтобы ты слышал. Я всегда пребываю в пределах твоего сознания. Я часть тебя».
Тогда-то я и получил первый урок. Это длинный урок – он растянулся на семь месяцев, хотя, соображал бы я быстрее, мог бы и пораньше понять…
Антон закрылся в своей квартире и не выходил из неё, казалось целую сотню лет. Еда и сон стали чужды его природе. Он говорил с Мотылём, и это был единственный его собеседник. Именно Мотыль показал ему Деда. С приходом Деда, начался глобальный поворот в жизни. Правда Антон к тому времени не очень понимал, что имеется в виду под этим словом.
Мотыль вытащил его из квартиры посреди ночи. Он разбудил Антона, вывел его на улицу. Свежий ветер резанул по лицу бритвой, но Антон перетерпел. Когда он пришёл в себя, то был уже на кладбище. Высоко в небе сияли звёзды, образуя голубоватое свечение, крадущееся по поверхности земли и укрывающее Антона словно туманом.
Возле одной из могил, на камне сидел старик и ковырял землю палкой.
— Давно я тебя тут поджидаю, — скривился он в ехидной улыбке – мог бы и пораньше прийти.
Антон молча сел рядом.
— Работёнка одна есть! – пробурчал старик.
— Ага! – без интереса отозвался Антон.
Старик с чудовищной силой ткнул Антона в солнечное сплетение и пропел, закатив глаза, ехидно коверкая слова:
— Сегодня ночью я не буду спать в своей постели, моя любовь не там.
Я буду лежать на её могиле…
Между ею и мной не будет ничего, кроме земли, гроба и савана.
Антона перегнуло и вырвало. Старик поднял его за шиворот и поволок куда-то через всё кладбище. Периодически останавливаясь, он стегал Антона каким-то кожаным плетёным ремнём. Только сейчас Антон увидел, как изменился старик: голова, вывернутая наизнанку, смотрела на Антона, даже тогда, когда старик шёл к нему спиной. Оскал старика, сменился на пасть какого-то зверя. Зверь рычал, извергая из своих недр снопы искр.
— То, что ты видишь – это не правда! – ревел старик-зверь, стегая в очередной раз Антона.
Антон крутился по земле, пытаясь увернуться от обжигающей плети. Это было невозможно и Антону в очередной раз приходилось чувствовать хлёсткий горячий удар. Он скулил и слёзы сами собой наворачивались на глаза.
— Ты должен увидеть то, что на самом деле!
Дотащив Антона до какого-то, одному старику известного места, уже исполосованное и искалеченное тело было брошено в яму. Он почувствовал, как тяжёлые комья земли падают ему на грудь и живот, как не хватает воздуха для дыхания. Потом была чёрная зияющая пустота, холодная и твёрдая. Антон упал на неё, заёрзал ужом.
— Дыши! – прошелестело в ушах Антона – Пожелай видеть, всё как есть! Проси их об этом!
Антон задышал: медленно и плавно. Потом чуть активнее, ещё активнее. Пронзительный свист и толчок резко и жёстко заставил Антона прийти в себя. «Имбас» — резануло в ушах Антона.
Антон открыл глаза, и яркий, фантастический свет, словно свет тысячи солнц, ослепил его. В течение длительного времени Антон ничего не видел, но вот, откуда-то издалека он услышал песню. Простую песню. Кто-то шёл по дороге и пел нежным голосом красивую старую песню, показавшуюся Антону безумно знакомой. Антон пытался разглядеть что-то, но кроме слепящей белой пелены он ничего не видел.
— Пожелай видеть, всё как есть! Проси их об этом! – повторил кто-то в Антоне.
— О, прошу вас, дайте мне зрения, дабы видеть, слух, дабы слышать, дайте мне всё то, чем владеет человек и более того, ибо в моём значении здесь, имеется предопределённость! – пропел Антон.
Вокруг всё равно стояла пелена, не менялось ровным счётом ничего. Антон вновь пропел фразу. Опять ничего. Антон повторил ещё раз, потом снова, потом он закричал, и на мгновение понял, что умер, что всё, что происходит с ним, – это есть правда. Глубоко в душе Антона шевельнулось щемящее чувство и осознание невозможности бороться с природой, – она всё равно всегда окажется победителем – тогда Антон обмяк. Он почувствовал, как потекло его сознание, как растаяло его тело. Антону показалось, что вся его личность лишь воск, и этот воск стаивал под воздействием какого-то внутреннего огня. Он принял это состояние, как должное, — как необходимую смерть. На короткое время Антон потерял себя, перестал осознавать себя, как личность, и тогда его глаза начали различать, а уши – слышать. Он был, но был он уже кем-то другим.
В тот самый момент откуда-то из белесого марева выплыл образ. Лесная тропинка, зелень луга, дубы. По тропинке шла необычной красоты девушка и пела. Её голос звучал, словно горный хрусталь. Нежная, лучащаяся неземным светом кожа, оттенялась золотыми волосами, а глаза, цвета прозрачной бирюзы, в обрамлении пушистых ресниц, пели, следуя мелодии, разлившейся повсюду. Хотя губы её не издавали ни единого звука, Антон ясно слышал величественную песню. Рядом с красавицей, не отходя ни на шаг, ступал небольшой олень с ветвистыми серебряными рогами. Антон замер, любуясь волшебной красотой незнакомки. Она кормила оленя с руки, другой, разглаживая его белую шерсть, что-то шепча на ухо.
— Королева! – склонился Антон в поклоне, сам, удивляясь своему обращению к незнакомке. Он знал её, знал очень давно, но совершенно не помнил, где и при каких обстоятельствах они встречались. Ощущение близости и родственности незнакомки было волшебным и удивительным, и Антон просто принял это чувство, как данность.
— Вот! – сказала она, обращаясь к Антону – Отдаю тебе лучшего своего оленя, дабы ты знал, что должен знать, но не призывай меня и не скучай. Придёт время, и мы с тобой увидимся! Не удивляйся тому, кого встретишь, ибо это лишь отражение твоего собственного сознания, а не истинный облик, моего любимца.
Олень лизнул Антона по щеке шершавым и тёплым языком, обошёл вокруг и снова лизнул.
Антон медленно приходил в себя. Он чувствовал, как его щеки лижет шершавый и тёплый язык оленя, и это почему-то успокаивало, давало какую-то защищённость.
Открыв глаза, он увидел как над ним склонившись, стоит старик что-то бормочет и гладит его рукой. Только сейчас Антон разглядел, что на старике была странная меховая беретка, шерстяная накидка, подбитая таким же мехом, что и беретка. Старик в одной руке держал длинную курительную трубку, а другой поглаживал щёку Антона.
— Наконец-таки ты начал что-то понимать, — проворчал старик – я думал, что ты умрёшь, как и все эти зверушки. – Старик сделал неопределённый знак рукой куда-то за спину.
— Олень! – заулыбался Антон.
— Дед! – пробурчал старик – Был Олень, стал Дед!
Антон в порыве чувств чуть было не кинулся на шею Деда. Его глаза, до сих пор с трудом различающие окружающие предметы, сфокусировались, и он увидел, что над ним стоял его собственный дедушка, которого он потерял много лет назад. Дед ушёл, даже не попрощавшись, а сейчас вернулся в этом странном одеянии и при таких странных обстоятельствах. Антон вспомнил всё, что было связано с дедом. Он вспомнил утренние восходы, которые они встречали вместе. Он вспомнил ночные разговоры обо всём понемногу. Он вспомнил о том, чему его учил дед, всё, что было и чего не было или было, но каким-то скрытым тайным образом.
Только сейчас Антон понял, что обладает знаниями, которыми ещё в детстве одарил его дед. Он вслушивался в своё сердце, и оно в один момент поведало ему обо всём, что он должен был знать.
Дед-Олень возвышался над лежащим в каком-то непонятном месте Антоном. Антон постепенно начинал понимать, где он находится. Приподнявшись на коленях, он медленно, не желая верить в очевидное, поднял голову. Его взгляд упал на могильную плиту. На каменной и холодной могильной плите с фотографии на Антона смотрел дед. Антон перевёл взгляд на живого деда. Холодок осознания пробежал по телу Антона.
— Дед! – пропел Антон.
Дед, деловито поправляя меховую беретку и, как будто не обращая никакого внимания на Антона, бурчал, что тот забрался слишком далеко от дома, что им не мешало бы перекусить и вообще нечего делать в таких вот местах.
Антон не помнил, как оказался дома. Они с Дедом сидели на кухне, а по столу ползал Мотыль. Антон подливал чай в кружку Деда и непрерывно тараторил, рассказывая всё, что случилось за время отсутствия старика. Дед, периодически покрякивая, иронизировал на различные темы. Хотя Антон понимал, что Дед – это лишь персонификация, того доброго и сильного существа, которое было даровано Антону в помощь, но всё же ему было приятно немного поговорить со своим собственным дедушкой, с которым так и ни сказал всего того, что хотел.
С тех пор прошло много времени, но тоска постоянно посещала Антона. Он никак не мог отделаться от этой тоски. Лишь иногда, когда появлялся Дед, Антон успокаивался, осмелевал и тоска отступала.
Антон нажал на кнопку, мысленно скомандовав «стирай». Без особых угрызений совести он наблюдал, как диктофон стирал мысли, чувства, эмоции, слабости и силу, весь опыт, накопленный годами.
— Наконец-таки наш малыш начал что-то понимать! – хмыкнул, неизвестно откуда появившийся Дед. Он постоянно появлялся тогда, когда ему заблагорассудится. Были, конечно, такие моменты, когда Антону необходима была помощь, и тогда Дед появлялся по малейшему его зову. Обычно рядом с Антоном постоянно находился Мотыль, а Дед появлялся по необходимости и в минуты, когда нужно что-то было. Видимо, на сей раз, Дед счёл этот шаг Антона очень важным, потому и появился.
— Я, Дед, устал, от бесконечных самокопаний, — с горькой усмешкой ответил Антон – всё хватит, буду работать без ковыряний в собственной душе.
Дед хмыкнул, выражая крайнюю степень довольства. Он давно говорил, что Антону пора повзрослеть и начать совершать взрослые поступки. Антона ничего не могло пронять, а тут, видимо, что-то важное действительно произошло с его душой.
— Ну, вот и молодец, завтра и начнём работу! – хитро усмехнулся Дед. – Завтра и начнём!